День первый - не обращать внимание на детали
Впрочем, я уже, кажется, приноровился жить, не обращая внимания на детали. Тем более что мне казалось, будто бы и при более внимательном изучении эти детали не так уж и важны. Так уж мне казалось. Или же просто, приняв однажды решение очков более не носить, я не желал отступать назад и придумывал для себя всевозможные оправдания. Пожалуй, что даже и так.
Я постоял какое-то время против бесполезной для меня эмалевой таблички, поглазел на продолговатое туманное облачко, какое представляли сейчас собой расплывшиеся в моих глазах буквы, и уже решил было подойти ближе, как вдруг глаза мои рефлек-торно моргнули. Раз! (Не знаю каким еще словом можно изобразить при письме моргание, не «морг!» же, в конце концов.) Одним словом — раз! — и буквально на какие-нибудь доли секунды словно пелена спала с моих глаз и буквы нарисовались четко, пряменько, без ошибок.
Успел прочитать, сложить в слова и уловить их смысл! Что ж, любопытно. Очень и очень любопытно. Не то чтобы меня очень заинтересовала дата воздвижения парковой постройки, нет, совсем не это, но сам проблеск, само прояснение «картинки» вызвало у меня живой и неподдельный интерес.
Надо сказать откровенно — моргать мне случалось и прежде. Как и всякий нормальный человек (неважно, близорукий или, может быть, наоборот, дальнозоркий) я делал это с частотой в пять или в семь раз в минуту. Делал это рефлекторно, не особенно вдаваясь в суть и назначение этих моих действий. (Хотя из школьного курса анатомии я, конечно, знал, что, моргая, глаз смачивается слезой, что, в свою очередь, позволяет ему (глазу) не пересыхать и не растрескиваться.) Обращал ли я прежде внимание на тот прелюбопытный факт, что сразу после моргания четкость окружающего меня мира на какие-то доли секунды возрастает? Да, обращал. Обращал и прежде. Однако же переизбыток образованности заставлял меня думать, что возрастающая четкость «картинки» обусловлена слезой, омывающей глазное яблоко и играющей в данном случае роль линзы с отрицательными диоптриями. Почему-то всегда именно с отрицательными. (Позже я беседовал со многими близорукими людьми и выяснил, что описанный выше факт ими также наблюдался и тоже, в свою очередь, приводил их к мысли о линзе с отрицательными диоптриями.) Однако если предположить, что слеза близорукого человека играет роль «минусовых» очков, то непременно приходишь к выводу, что у людей с нормальным зрением, а тем более у людей с дальнозоркостью всякое рефлекторное моргание обязательно должно вызывать искажение видимого ими изображения и сильную резь в глазах, как это случается, если нормально зрячего человека принудить надеть очки с отрицательными диоптриями.
Тем не менее ничего подобного в природе не наблюдается. Остро зрячие люди спокойно себе моргают, ничуть не реже людей близоруких, и, кажется, ощущают себя при этом вполне комфортно.
Надо сказать, что подобные мысли приходили мне в голову и прежде.
Приходили... но уходили. Правда, как-то раз или два я пытался построить на этом принципе тренировку — отчаянно моргал и что есть силы пялился на различные удаленные предметы, но скоро глаза мои уставали, появлялась резь, и пелена, размывающая очертания рассматриваемых мною объектов, делалась еще плотнее.
И я оставлял эти занятия, казавшиеся мне не просто бесполезными, но даже и вредными.
Однако что-то толкало меня теперь на новые эксперименты с собственными глазами. Что это было? Откровение? Интуиция?
Желание избавиться от физической неполноценности? Любопытство? Бог его знает... Может быть, и то, и то, и то, и все вместе. Но это было так явно и так убедительно, что у меня не нашлось для сопротивления ни сил, ни оснований.
И я решил попробовать еще раз.
Я снова взглянул на табличку с расплывшимися в мутное облачко буквами и снова моргнул.
На этот раз уже совершенно сознательно. Не дожидаясь, пока за меня начнет действовать рефлекс.
Итак, я снова моргнул — раз! — и буквы выступили из мутного облачка, снова сложились в стройный ряд и снова наполнились неким, не столь сейчас важным смыслом. Раз! — и опять спрятались в бесформенное туманное облачко. Я моргнул еще раз. Буквы опять повели себя тем же, хорошо уже знакомым нам образом. Я снова смог прочесть надпись на табличке. Но уже через секунду (а может, и меньше) пелена тумана опять скрыла от меня проявившийся на время смысл. Я продолжал моргать. Я моргал без устали. Я моргал, ловил появляющуюся на доли секунды четкость и всеми силами старался удержать это состояние — состояние четкого видения. Когда оно исчезало, я снова моргал. А оно появлялось и снова исчезало. Так же быстро, как и прежде. Буквально на мгновение. На одно лишь мгновение. Но за это мгновение я успевал увидеть то, что в обычном режиме зрения было скрыто от меня пеленой тумана, то, что было для меня недоступно, а стало быть — невозможно.Так я простоял перед табличкой около часа. Прохожие, спешившие по домам после трудового дня, завидев меня застывшим перед ничем, казалось бы, не приметной табличкой, останавливались. Они с любопытством изучали ее содержание, недоуменно пожимали плечами и бежали дальше по своим неотложным домашним делам. А я все стоял и моргал. Стоял и моргал. Потом перешел к другой табличке. К третьей. И снова моргал, моргал, моргал.
Итак, я «проморгал» в общей сложности более двух часов. Причем в течение половины этого времени — то есть в течение одного часа! — я видел достаточно хорошо. (Я имею в виду общую сумму всех тех мгновений, на которые рассматриваемые мною буквы выплывали из мутного туманного облачка.) Выходит, я видел хорошо в течение целого часа! Да! Пусть мне приходилось моргать без остановки, но я же при этом видел! Видел сам! Без очков, без прочих вспомогательных устройств и приспособлений!
Да,у меня был повод для радости! Серьезный повод!
Между тем начало темнеть... Вдоволь на-моргавшись, я пошел домой, поужинал, лег спать и, несмотря на переполнявшее меня возбуждение, сразу уснул.
Так прошел первый день из тех семи, о которых хотел я рассказать.